— Мама говорит, нельзя играть с огнем, — Энни строго покачала головой. Рыжий язычок пламени смущенно отступил и припал к земле.
— Можно обжечься, и будет очень больно, – продолжала девочка. – Мне уже было больно, когда делали прививки. Знаешь, сколько? Три!
Огонек сочувственно покивал.
— Я бы поиграла с тобой, потому что у меня совсем нет игрушек. Нам разрешили взять только одежду. Мама сказала, мы всё купим, а здесь нет даже магазинов! Мама заказала куклу, но её ещё не привезли, — Энни нахмурилась. Мебель-то привезли, и кухонную утварь тоже. Такая задержка с куклой начинала казаться ей подозрительной. — А ты красивый, но я боюсь…
— Не бойся, — ответил огонек. – Я не причиню тебе зла.

Это только кажется, что пятнадцать процентов – мало. На самом деле, совсем не мало. Плюс индексация за срок службы, плюс отпуск, за который он уже много лет получал деньгами, плюс сверхурочные… Так и набежит Медвежонку Тедди на колледж. Из-за колледжа, из-за пятнадцати-процентной надбавки Себестьян Ли Кок и перевелся на эту планету, будь она неладна.
— Тед хочет быть дизайнером, — сказала бледная немолодая женщина на экране визиофона. – У мальчика есть талант. Он выучится и будет много зарабатывать, а ты, наконец-то, сможешь приезжать домой хотя бы в отпуск.
Себестьян помнил эту женщину. Когда-то она была розовощекой, как персик на коробке дешевого рахат-лукума, а серые обвислые кудельки казались живыми упругими пружинками, радостно подпрыгивавшими в такт ее высокому, звонкому смеху. Молодой пожарник выпячивал грудь, ворковал почти неприличные анекдоты и байки, а Катрин смеялась, укоризненно закатывала глазки и тотчас же отворачивалась, чтобы прыснуть в ладонь. Всё это было так давно. И Медвежонок Тедди давно перестал быть милым перекормленным увальнем с наивными глазенками и круглой, коротко стриженной каштановой головой. Из медвежонка вырос страус – долговязый, торопливый и болтливый лентяй, то ли не захотевший, то ли не поступивший в бюджетное училище. А отцу пришлось переезжать в новый сектор – еще дальше от семьи, обжитых планет и цивилизации.
— Пятое возгорание за сегодня, — вывел его из задумчивости голос Андрея Данилова. – Вчера только одно, а по данным разведки – вообще ни единого быть не должно. Не понимаю…
— Может, время года такое? Жара, прямые солнечные лучи…
— Здесь, как я понимаю, всегда одинаковое время года. Меня беспокоит, что они локализуются рядом с поселением. И как-то странно распространяются: не по ветру, а… хаотически.
— Брось, у нас всего пять очагов, не сотня же. Как они могут распространяться? До поселка больше двухсот километров. Если разгорится – сбросим парочку бомб, и всё. Мало ли, что там может гореть, в диком лесу? Наша работа, прежде всего, — это безопасность людей.
— Семь уже, — пробормотал Андрей. – И последние – ближе к поселку. Слушай, давай слетаем, посмотрим?
Себестьян молчал. Подниматься со стула, надевать спецкостюм, втискиваться во флаер и трястись над неприветливой чащей не хотелось. Ничего вообще не хотелось. Но пятнадцать процентов надо было отрабатывать.
— Только для тебя, — вставая, буркнул он.
Леса здесь были темными и густыми. Наверное, внизу, под гигантскими кронами, пахло сыростью и мхом, росли грибы, шныряли быстрые тени местных зверьков. Были ли там мягкие душистые лужайки, или наоборот, лабиринты из вековых скользких корней, — Ли Кок не знал. Он всматривался в мохнатый, бугристый ковер под крылом флаера.
— Эндрю, вижу дым, но, всё-таки, очень далеко отсюда. Знаешь, тратить бомбы на любой лесной пожар – это расточительство. Людям пока ничего не угрожает.
— Себестьян, — Данилов перевел дух, потом вдруг заговорил с неожиданным жаром. – Я понимаю, ты уже в возрасте, у тебя стаж, и ты хочешь просто досидеть на этой планете до пенсии. Не осуждаю, но у меня – совсем другая история. Я попросился сюда сам. Не знаю, поймешь ли ты. В детстве меня дразнили слабаком и трусом – я пошел в пожарные. Чтобы доказать. Но в училище было всё то же самое. Как будто у меня на лбу было написано красным фломастером — слабак и трус! Надо мной смеялись, что я… — он сглотнул, помедлил, — наделаю в штаны на боевом вылете. Что спрыгну с парашютом и буду драпать от огня быстрее любого лося. Что не смогу сбросить бомбу! Себ, ты понимаешь? Эти уроды четыре года ржали и твердили, что я не смогу сбросить бомбу! А у нас были только учебные вылеты, и я не мог ничего никому доказать!.. Себестьян, — его голос снизился почти до шепота. – Я хочу сбросить эту чертову бомбу! Просто скажи, как это делать.
Ли Кок молча переваривал услышанное. Надо же, Данилов считал его уставшим, безразличным стариком, который тупо просиживал штаны и ждал пенсии! А другие? Кем считал его сын, так редко баловавший папочку коротким разговором по визиофону? Жена, с которой они не виделись уже лет пять? Начальство, коллеги и единственный приятель – бармен в местной забегаловке?
— Это совсем не сложно, хм… сынок. Самое главное – ровно держать штурвал, чтобы в дыму не сбиться с курса и не попасть в другой очаг. Заходишь с запада, в задымлении считаешь до трех и жмешь на кнопку…

— Ты умеешь разговаривать? – удивилась Энни. – Разве ты умный?
— Получается, да, — согласился огонек. – У меня даже есть имя – Вуур. А у тебя?
— Энни. У нас дома огонь не разговаривал. А как ты появился? Тебя кто-то зажег?
— Не совсем, — язычок пламени качнулся. – У вас дома был немного другой огонь. Ты издалека сюда прилетела?
— Очень издалека, — загрустила девочка.
— Тебе здесь не нравится?
— Нет. Дома было лучше. Там у меня были игрушки, куклы, целый сундук платьев. Подружка подарила мне кролика, но мы не смогли его взять… — Энни вздохнула.
— Зачем же ты сюда приехала?
— Но… я же не сама. Это мама. Она так решила…
— И за тебя тоже? – удивился огонек.
— Конечно. Я маленькая, а она – большая.
— А почему твоя мама так решила, если дома вам было лучше?
— Из-за папы. Он нас бросил, и мама захотела ему доказать… — девочка задумалась, вспоминая.
Мама сидела напротив, но смотрела не на нее, а в сторону. Энни даже повернула голову, чтобы проверить, чего там мама нашла интересного. Глаза у мамы казались пустыми, как у куклы-робота.
— Понимаешь, — говорила она, теребя салфетку, — он считает, что без него я – нуль. Полный нуль. Что у меня дурацкая работа, что после развода от меня отвернутся все общие друзья. Что мне уже никогда ничего в жизни не добиться. Я ему докажу! Мы поедем с тобой, малышка, на неосвоенную планету. Мне там предлагают прекрасную должность. Года через три я стану руководителем службы и буду получать почти столько же, сколько твой папа. Меня могут даже отметить наградой, если буду хорошо справляться. Тогда все увидят, кто из нас двоих был ничтожеством! Конечно, будет непросто. Сначала придется потерпеть…
Энни слушала маму вполуха, наблюдая за салфеткой. Пластиковая ткань не желала сминаться, то и дело ловко разворачиваясь и приобретая первозданную гладкость. Мама принималась за неё снова.
— Он сказал, что мы одни не проживем, что я не справлюсь, что ты будешь голодать. Вот увидишь…
— Я ничего не понял, — честно сказал Вуур. – У нас особи тоже заключают союзы, и они тоже иногда распадаются. Ну и что? Надо простить и жить дальше.
— Я тоже не очень поняла, зачем надо было уезжать, — согласилась девочка. – У меня была своя комната с розовыми обоями и мишками. Ну, знаешь, которые движутся. Смотришь на них, а они умываются, кушают, играют… — она шмыгнула носом. – Здесь, наверное, таких мишек никогда не будет. Давай поиграем, а?
— Во что?
— Мячика нет, скакалки нет. Тогда – в догонялки или прятки!
— Хорошо. Только скажи еще: а что здесь будет делать твоя мама?

— Они будут строить город, — докладывал Вуур Элду. – Жилища, которые уже возведены, считаются временными. Скоро привезут технику, приедет еще больше людей. Похоже, что здесь будут шахты, но особь, с которой я разговаривал, не знала, что именно планируют добывать.
— Не знала или не захотела сказать?
— У этой расы молодые особи не считаются разумными или самостоятельными до достижения определенного возраста. Ты не поверишь, но она даже прилетела сюда против собственной воли. Условия ее жизни заметно ухудшились.
— Да? Почему же она здесь? – Элд словно думал о чем-то своем. Его тело пронзали крупные голубые искры – признак взволнованности и беспокойства.
— Более старшая особь взяла ее с собой, надеясь на улучшение условий. Причина в сложной мотивации… что-то доказать партнеру, решившему разорвать союз…
— Ладно, это сейчас неважно. Ты знаешь, что случилось с Янгином и Тчаи? Пришельцы атаковали их на летательном аппарате, сбросили резервуар с составом, который блокировал доступ кислорода…
— Что? – опешил Вуур. – И что с ними стало?
— Тчаи смог выйти сбоку, но он сильно пострадал, на восстановление потребуется много времени. А Янгин… — красно-рыжие языки Элда уменьшились и притухли. – Погиб.
— Как? Погиб? Невозможно! Это… первая смерть со времени великой войны?
— Да, — кивнул старший. – Но не думай, что это сойдет им с рук! – Элд полыхнул ярко-желтым, увеличился в размере, встав перед Вууром искрящейся стеной. – Отомстим за Янгина! Мы победили в великой войне, и этих разумных тоже выгоним с планеты! Они пожалеют, что явились сюда.
— Да… мы им отомстим. Мы победим, — потрясенно повторил Вуур. – Только – можно не трогать ту особь? Её и разумной-то назвать нельзя…

Атака началась внезапно. Огненные смерчи поднялись со всех сторон и, не повинуясь никакой розе ветров, пошли на людей. Ли Кок и Данилов едва успели поднять флаер, отчаянно пытаясь остановить пожар бомбами. На земле колонисты сражались с пламенем, кто как мог, но поселение было не готово к чрезвычайным ситуациям. Пожарные роботы ещё не прибыли, а ведро воды или песка вряд ли могло остановить бушевавшую стихию. Сверху казалось, что по улицам носились апельсиновые смерчи в коронах из черного ядовитого дыма – это горел пластик стен и крыш домов, распадаясь на соединения, из которых его когда-то создали. Уже понимая, что всё кончено, пожарники ныряли в сизый дым, методично покрывая периметр бывшего поселка воздухонепроницаемый пеной. Помощь с орбиты должна была прибыть только через четыре часа.
Бомбы заканчивались, но очередной порыв ветра сдернул дымное покрывало, и Себестьян увидел, что огонь отступил. Хотя… отступил, потому что больше гореть было нечему. Временные здания превратились в сморщенные черные коробки, улицы были засыпаны пеплом. То здесь, то там лежали люди; кто-то шевелился, вставал.
— Мы должны оказать им первую помощь, — бесцветно проговорил Данилов.
— Они сами могут о себе позаботиться, не дети. Нам надо проверить, не осталось ли очагов. Облетим город, потом.
У восточной окраины Себестьян заметил неожиданно зеленую лужайку на фоне черного выгоревшего леса. На краю изумрудного пятна сидела маленькая девочка, за спиной у нее без движения лежала женщина.
— Вот и дети, — от неожиданности Ли Кок чуть не присвистнул. – Заберем?
Данилов выскочил из флаера первым, бросился к ребенку.
«Ничего ты не трус, — неожиданно подумал Себестьян. – Отличный ты парень, Эндрю. А если кто трус из нас, двоих неудачников, проворонивших целую колонию, — то это я. Я трусил всегда, никогда не шел первым, никогда не рисковал. И сейчас – не выйду, как ты, без ранца с брандспойтом. И пусть никто уже не верит, что я гожусь на что-то большее, чем дождаться пенсии. Ни жена, ни сын, ни коллеги… ни ты, Эндрю…»
На ходу щелкая пряжкой, он неуклюже спрыгнул на землю и выругался: перед девочкой высился холмик, на котором пылал небольшой, но яркий и сильный костер.
— Уходи! – один порыв ветра, и огонь разгорится и накроет поляну.
— Я затопчу эту мерзость, — Данилов ударил сапогом раз, другой.
— Вуур, беги! – отчаянно закричала девочка.
Внезапно рядом с Андреем вырос еще один огненный столб. Огромный, выше человеческого роста, он казался плотным и мощным, как дерево неизвестной породы. От жара воздух трещал, а в пламени проскакивали синие искры. Ли Коку показалось, что, наступая на Данилова, огонь зарычал, как разъяренное животное.
«Он без брандспойта, — Себестьян с удивлением заметил, что его ноги почти не двигались, словно кто-то привязал к ним неподъемные гири. Кто? Да его страх! – Всё-таки, я – трус? Пускай. Но сейчас – моя очередь…»
Последние слова «…стать героем» промелькнули в голове, когда он, оттолкнув Данилова, упал на спину под натиском пламени, когда его руки уже обуглились под защитными перчатками, а синие иглы впились в шею и незакрытые маской щеки. Но пена всё лилась и лилась из раструба, запечатывая землю серым непроницаемым панцирем.

Данилов погрузил тело напарника последним. Женщина оказалась жива, только без сознания, девочка – явно в шоке: звала какого-то Вуура и чуть не убежала в лес. Когда флаер поднялся в воздух, женщина зашевелилась и сняла кислородную маску.
— Что это такое было? Пожар?
— Не просто. Поселение сгорело, многие погибли. Думаю, вас эвакуируют на орбиту.
— О Господи! А потом?
— Потом? Потом мы разберемся с этой чертовой планетой и наведем здесь порядок. Пришлют технику, воинские части, побольше пожарных. Если надо будет – вырубим лес и всю поверхность зальем пеной. Люди не привыкли подчиняться стихиям! Мы этого так не оставим! Я заткну этому огню глотку, я докажу!..
Девочка тихо заплакала.