Начало.

Журчание воды. На лбу – что-то мокрое и холодное. Где-то в тихонько играет рок-н-ролл.
Я сел, открыл глаза.
И тут же закрыл обратно. А что еще делать, когда буквально перед твоим носом маячит голая женская грудь?
— Ты бы оделась, что ли, — я постарался, чтоб голос прозвучал строго и равнодушно, но, похоже, получилось это не очень.
— Ага, сейчас. Можешь смотреть.
Лили в моем старом свитере сидела передо мной. А ее желтенькое платьишко висело на открытой дверце машины – сушилось. Хорошо, что она намного ниже меня ростом, подумал я с облегчением, бросив невольный взгляд на ее полуприкрытые бедра.
Небо лежал возле машины, все такой же бледный и с мокрым носовым платком на лбу. Он был жив, я это чувствовал. А больше не чувствовал ничего, кроме нечеловеческой пустоты.
— Что ты будешь есть? Паштет или сосиски? – по-хозяйски спросила Лили.
— Паштет. С хлебом… Слушай, а почему ты такая мокрая, и мы – сухие?
— Я в воду упала, а вы – нет.
— Мы же все вместе в машине были. Почему в воду упала только ты?
— Потому что я выпрыгнула. Я же не знала, что машина в воздухе развернется и на бережку приземлиться. Вот и сиганула в реку в полете.
— Быстро ты сообразила.
— Я вообще быстрая.
Я со злостью отшвырнул подальше мокрую тряпочку, прилипшую к моей голове. Быстра она, ага! Я снова вспомнил свои бессмысленные попытки открыть машинную дверцу, парализующий тело страх… И разозлился еще больше.
— На фига мне всякую гадость на лицо кладешь?!
— Это не гадость, это платок. Там чьи-то сопли были, но я в реке постирала…
— Я не спрашиваю, что это, я спрашиваю – на фига?
— Потому что моя мама так всегда делала, когда я сознание теряла, — сказала она неожиданно тихим голосом. И в этой фразе было столько тоски, что вся злость испарилась. Я поднял свой платок, отжал, разгладил на капоте машины.
Раздался кашель – Небо приподнялся на локте, уткнулся лбом в колесо, судорожно хватал ртом воздух.
— Таблетки… в бардачке… — с трудом прохрипел он.
Я сунулся было в машину, но Лили успела раньше. Действительно, быстрая…
— Ну, как, лучше? Водички дать? – спросила она голосом заботливой мамаши.
— Нет, спасибо.
Небо сел, привалившись к машине. Лили склонилась над ним.
— Сосисочки или паштетик? – ее тон был такой приторный, что аж противно стало.
— Хватит уже с ним сюсюкаться, — сказал я резко. – Это ведь он нас чуть не угробил!
— Ха! Сами ко мне напросись, а теперь жалуетесь?
— Кто жалуется? Просто мог мне дать порулить, если сам собрался в обморок падать.
— Ха. Вот это на самом деле было бы опасно.
Он снова закашлял, а Лили закудахтала над нам, словно клуша. Я покачал головой и пошел собирать ветки береговых ив для костра.

— Ты жульничаешь!
— Сама жульничаешь! Два флеша и каре подряд – так не бывает!
— Мне Боженька помогает.
— А может – ты дьяволу душу продала?
Лили разозлилась так, что карты бросила. Я только ахнуть успел – роял флеш! Но она даже внимание не обратила – сверкала на меня рыжими глазами.
— Еще раз такое скажешь, до конца жизни будешь жалеть!
— Да ладно, я пошутил!
— С этим не шутят!
— Ты что верующая?
— Конечно! А ты – нет?
— Я вырос в католическом приюте. Вот скажи, разве можно после этого остаться верующим? – усмехнулся я, и про себя добавив: «Особенно с моими способностями». Когда совершенно точно знаешь, о чем думают люди, которые говорят о боге. Тогда я еще не умел закрываться от чужих воспоминаний – не хочешь, а смотришь… С тех пор – каждую ночь кошмары…
А Лили вдруг уткнулась лбом в острые коленки, плечи ее дрогнули.
— Ну… Ты чего? – я отложил свои карты – все равно моим двум парам не сравниться с ее комбинацией, да играли мы не по-настоящему, а от нечего делать – сел к ней поближе. – Я же не хотел…
— Постоянно одно и тоже, — всхлипнула она, — «Сатанинское отродье», «Дьяволу душу продала», «Чудовище»… И никто не скажет – «Милостью божией»… Почему так? Почему люди видят во всем только зло? Христа с перепугу распяли, Святых скольких замучили…
— А ты знаешь точный способ отличить божью волю от происков дьявола? – подал голос Небо, не отдавая глаз от блокнота, в котором он уже который час что-то увлеченно строчил.
— Я – знаю! – Лили резко вскинула голову.
— А другие – нет, — Небо вырвал листки из блокнота, сложил их в чистый конверт, запечатал. – Подозревать легче, чем доверять. Плохое лучше видно, чем хорошее. Так ведь, Том?
Я не счел нужным отвечать. Лили тоже молчала, а потом вдруг засмеялась:
— Я-то знаю, что я – хорошая! И Бог меня любит! А сейчас я иду купаться! Ты со мной? – повернулась она ко мне.
— Вот еще, — проворчал я. Даже от мысли о холодной воде мурашки пошли по коже.
— Трусишь, да? – Лили по-собачьи свесила голову и стрельнула взглядом в мою сторону.
— На провокации не поддаюсь.
Она показала мне язык, рывком сдернула свитер, и со смехом ускакала в темноту.
— Дура! – только и успел я крикнуть ей в след.
— Детский сад, — вздохнул Небо и отхлебнул кофе, сверенный на костре в пустой консервной банке.
— Она совсем безбашенная, — горько посетовал я.
— Зато ты рядом с ней выглядишь так, словно тебе и в самом деле уже восемнадцать.
— Ты это о чем? – спросил я подозрительно, на всякий случай набросив куртку на согнутые колени.
— Теперь ты уже не так похож на взъерошенного злого вороненка, выпавшего из гнезда.
— Знать бы, где оно, то гнездо, из которого я выпал, — сказал я.
— Да, хорошо бы узнать, — Небо поскреб подбородок.
Мы помолчали. Я смотрел вверх, на полную луну, Небо изучал отражение луны в своем пластиковом стаканчике.
— Слушай, а куда ты все-таки едешь? – не выдержал я.
— Ты же сам сказал – в никуда. Другого пути все равно уже нет… Для меня.
— А для меня?
— Это уж тебе виднее…
— Не хочу быть суперменом… Обывателем – тоже не хочу. А кем хотел бы стать – тем не могу. Но просто ехать, ни о чем не думая – зачем? Ты прав бы – бегство это…
— Еще немного, и я поверю, что ты – совершеннолетний, – Небо лениво потянулся, подбросил сучьев в костер.
— Б-р-р-р! – к костру мокрой стрелой прискакала Лили. Я едва отвернуться успел. И в куртку поплотнее закутался. – Холодно, холодно, холодно! Тепло, тепло, тепло! – она натянула свитер, присела вплотную к костру, тряхнула взлохмаченными волосами, рассыпая брызги в разные стороны.
— Дура! – повторил я, стирая с лица холодные капли.
— Ага, — покорно согласилась она, прыгая у костра. – Согреваюсь, согреваюсь… Ой, моя любимая песня!
Она лихо скакнула в салон машины, крутанула до упора колесико громкости.

-Come on, come on, come on, come on
Now touch me, baby
Can't you see that I am not afraid?
What was that promise that you made?
Why won't you tell me what she said?
What was that promise that you made?

Лили танцевала – одна одинешенька, возле костра на берегу реки под сенью пустынной дороги. Не только телом танцевала, а всем-всем, чем можно. Я видел ее танцующую душу, и это оказалось совсем не страшно. Потому что внутри у нее сейчас не было ничего, кроме музыки и танца.

— I'm gonna love you,
Till the heavens stop the rain
I'm gonna love you
Till the stars fall from the sky for you and I
Она подлетела ко мне, схватила за руку… И я понял, что тоже хочу танцевать вот так, быстро, безумно, просто так – ни за чем.

Come on, come on, come on, come on
Now touch me, baby
Can't you see that I am not afraid?
What was that promise that you made?
Why won't you tell me what she said?
What was that promise that you made?

Музыка звучала быстро, быстрее, еще быстрее – та-та-тара, та-та-татара, та-та-тара, та-та-татара… А мы уже не танцевали, просто носились друг за другом по высокой траве, скакали, как обезумевшие дикари под смеющимися звездами. Быстро, быстро, еще быстрее – чтоб угнаться за музыкой.
Лили вскочила на крышу машины, раскинула руки, задрала голову кверху:
— I'm gonna love you
Till the stars fall from the sky for you and I, — прокричала она ввысь, и с хохотом сиганула вниз – в траву.
А я закрыл глаза и рухнул назад себя – в реку, такую неожиданно теплую и приятную. Лежал на мягком илистом дне, намокал и смеялся – сам не зная чему.
— Детский сад, — проворчал Небо. И вдруг тоже засмеялся чуть слышно.

Лонсамтаун. Путь в никуда.

Я гнал машину по автостраде, с удовольствием вдавливая до упора педаль газа. Лили сидела рядом, напряженно всматривалась в дорогу, как мне казалось – не моргала даже. А Небо спал, развалившись на заднем сидении.
Утром он сам протянул мне ключи.
— Держи, развлекайся.
— Ты же говорил, что это опасно. Не боишься доверить машину дитятке несовершеннолетнему? – поддел его я.
— Да какая разница? – пожал он плечами. – Все равно в никуда едем…
Все равно в никуда…
Сколько я уже болтаюсь по дорогам? Полгода? Может – чуть больше. Вначале это казалось счастьем. Вот она – долгожданная свобода. Свобода от людей, от всего этого долбанного мира, где нужно искоренить в себе все человеческое, чтоб получить право стать человеком – таким, как другие. Думать не о том, кто ты есть, а о том, как ты соответствуешь… Тогда, весной, я полагал, что это путешествие – мой путь от человечишки к сверхчеловеку. А теперь… Я уже не понимаю разницы… Может ее и в самом деле нет на пути в никуда? А на любом другом пути?
— Стой! – от крика Лили я чуть не подпрыгнул, так затормозил, что шины заскрипели, а машину едва не развернуло.
— Что такое?!
— Мне в туалет надо, — она выпрыгнула из наружу раньше, чем я от злости чуть не задохнулся.
— Совсем чокнутая! – крикнул я ей вслед.
— А вы неплохо ладите, — ухмыльнулся Небо, поднимая голову из-за сидения. – Дай-ка мне мои пилюли.
Я порылся в бардачке, нашел под пачкой суперменских комиксов и дорожной картой круглую коробочку без этикетки. Бросил ему. Она плюхнулась на сиденье – Небо смог ухватить рукой лишь воздух. Нахмурился, прикрыл глаза, с силой потер переносицу.
— Может, тебе к врачу сходить? – спросил я озабочено.
— Ты издеваешься? В больницах нет специалистов по нелюдям.
Я вздохнул.
— Небо, а как это вообще – жить нелюдем?
— Знаешь, почти так же, как жить человеком.
— Главное – жить, — встряла в разговор вернувшаяся с машину Лили. – Ну что, поехали, да? Я кушать хочу!
И мы поехали. А куда нам еще деваться?

Прилизанная парочка острозубо улыбалась с придорожного щита. «Лонсамтаун рад приветствовать дорогих гостей» — гласила надпись. Ветер и дождь уже успели потрудиться над нарисованной радостью, но даже в таком виде лица казались удивительно людоедскими.
— И где тут едят? – спросила Лили, вертя головой по сторонам.
— И куда в тебя столько влезает? Утром почти весь завтрак в одну глотку умяла…
— Ну, вы же сами отказались, — пожала она плечами.
Это было правдой. Небо только кофе отхлебнул, да и то через силу. У меня тоже не было аппетита. И настроения не было – как всегда по утрам. Ненавижу утро. В это время слишком свежа память о снах.
— Том, останови возле почты, — попросил Небо.
— Опять письма ждешь?
— Да, — ответил он односложно.
— А мы кафешку поищем, ладно? – Лили облизнулась.
— Денег на еду дать?
— Не-а! Нас бесплатно покормят!
— С чего ты взяла? – покосился я на нее с подозрением.
— Просто знаю, — ответила она.
И больше я ни о чем не спрашивал.

— Гип-гип-ура! Гип-гип-ура! Вот она – тысячная посетительница нашего кафе! Добро пожаловать в «Сладкие грезы». Для вас все – бесплатно! – долговязый паренек в красной форменной шапочке чуть ли не угрем перед нами извивался.
— Ну вот, я же говорила! Боженька меня любит! – самодовольно промурлыкала Лили. – Мне картошки-фри ба-а-альшой пакет. И четыре гамбургера – с сыром, ветчиной, спаржей и авокадо. И кетчупа побольше! И горчички!
— Смотри не лопни, — мрачно сказал я.
Лили меня ответом не удостоила.
Я заказал себе чай, бросил монетку в музыкальный автомат в углу. Музыка зашуршала из старенького хриплого динамика:

This is the end, Beautiful friend
This is the end, My only friend, the end
Of our elaborate plans, the end
Of everything that stands, the end
No safety or surprise, the end
I'll never look into your eyes...again

Мы сели за столик у окна. Лили сразу же набросилась на еду. А я долго-долго перемешивал свой чай, глазел по сторонам.
«Сладкие грезы», да? И о чем же они? О задрипанном кафе в богом забытом городке? О тихом семейном счастье в белом домике с газончиком и гаражом? Ну, это еще не самые плохие человеческие мечты. Бывает, что у людей и таких никчемных «сладких грез» нет.
— А ты о чем мечтаешь? – спросила Лили, проглотив большой кусок гамбургера. Я чуть чаем не подавился.
— Откуда такой вопрос? – я и не попытался скрыть злость.
— Ты шлишком хромко думаешь, – почавкала она, а потом, прожевав кусок ветчины, добавила: – У тебя же на лице все написано. И что название – дурацкое. И что те, кто его придумал – дураки. А сам как – умный?
— Был бы умный, не сидел бы сейчас в этом дурацком кафе с дурацким названием! – огрызнулся я. А потом ответил серьезно: — Не знаю, о чем я мечтаю… Раньше мечтал о том, чтоб найти свое место в этой жизни, свое предназначение…. Ведь для чего-то я родился такой – нелюдь. Может, это не просто так? Понимаешь?
— Ага, типа спасти мир от абсолютного зла? – Лили произнесла эту чушь абсолютно серьезно, и я ей был благодарен за это.
— Что-то вроде этого, — признался я со вздохом. – Но потом я понял, что это все – бред. Избранных – не бывает. Сейчас я сам не знаю, чего ищу. И это самое паршивое.
— А я знаю, что я ищу, — Лили промокнула губки салфеткой, посмотрела на меня – глаза в глаза. – Я ищу место, где меня ждут. Но, думаю, такого места просто не существует.
Я вздохнул. Что хуже – не знать, что ищешь, или искать то, чего нет?
— А как ты думаешь, о чем мечтает Небо? – спросил я.
— О покое. Разве ты не видишь? — в голосе Лили было недоумение.
— Не вижу чего?
— Он умирает, — сказала она так легко, что мне не по себе стало.
— Умирает… — повторил я, и понял – я это уже третий день знаю. С самой первой встречи. Более того, я знаю больше: — Нет. Он не умирает. Он уже умер. Его только одно к этой жизни привязывает — письма. Он еще живет, потому что ждет письма.
— Может и так, — Лили поджала плечами. – Но ты его не жалей. Это – его путь. Может, в том мире ему будет лучше, чем в этом.
— Ты забыла – я не верю в загробную жизнь.
— А я верю. Так проще…
— Ненавижу простые пути.
— Да, ты, похоже, вообще все подряд ненавидишь.
— Ага, — просто ответил я, хотя это было и не совсем правдой.
Лили хотела что-то ответить, но не успела.
— Смотри-ка, Барни, эта та самая стерва! – раздалось за спиной.
— Ой, — Лили сжалась, чуть со стула под стол не стекла. А двое парней в спортивных куртках с надписью «Средняя школа Виргинии» в развалку направились к нашему столику.
— «Ой» тут не поможет, — заметил один из ребят, белобрысый и очкастый. – Думала, можно так просто сделать всем большую бяку и удрать? Ведьма!
При этом слове лицо Лили вспыхнуло.
— Не смей меня так называть! – она резко вскочила из-за столика.
— Поосторожнее с ней, Боб, — опасливо заметил прыщавый крепыш. – А то она опять порчу наведет!
— Еще как наведет, — встрял в разговор я. – То, что было раньше – сказкой покажется.
— Ты кто еще такой? – очкарик уставился на меня во все четыре глаза.
— Никто, просто чай пью. А вы мне мешаете. Топайте отсюда, если не хотите, чтоб вас как в прошлый раз расколбасило! Или мне рассказать, что каждый из вас тогда видел, когда по всему футбольному полю катался?
— Слушай, ты… — начал было очкарик, но крепыш мотнул головой.
— Оставь их! Они оба – выродки ненормальные!
— Еще раз в наш город заявишься – тебе точно не жить, — процедил сквозь зубы белобрысый Боб. – На костре сожжем!
— Да идем же, — подтолкнул его трусливый Барни.
Япоказал им вслед неприличный жест, повернулся к Лили.
И в тот же момент получил пощечину.
— Дура! – заорал я. Нет, я, конечно, не ожидал благодарности – хотя не вмешайся я, все могло бы кончиться далеко не так мирно. Но пощечина – это уже слишком!
— Сам дурак! – закричала она и выбежала из «Сладких грез».

Она забралась на лавочку с ногами, обхватила колени руками, соломенные волосы свисали, закрывая лицо.
— Да что с тобой такое? – я насуплено сел с ней рядом.
— Я уже говорила – не смей говорить так!
— Как – так?
— Что я — ведьма!
— Я и не говорил!
— Ты подтвердил, когда они говорили! Ненавижу тебя! Я думала, ты понимаешь, а ты…
— Я просто хотел их напугать.
— Напугать мной? Я такая страшная, чтоб мной людей пугать?
— Но ты сама им мозги задурила! – я начал злиться.
— А что мне оставалось! Я же не со зла! Я не виновата! Оно само так получается! Но я – хорошая! Хорошая, понимаешь! Пусть – нелюдь, но не ведьма!
— Да какая разница?
— Я хочу, чтоб меня любили! А все меня ненавидят! Мама меня выгнала, сказала, что из-за меня Господь от нашей общины отвернулся… А отец Петр запретил мне в церковь приходить… За что? За что?! Я просто хочу, чтоб меня любили… Такую, какая я есть…
— Никто нас не будет любить, — сказал я мрачно. – Это не для нас.
— А что тогда – для нас? – она подняла на меня мокрые глаза.
— Путь в никуда. И ничего больше.
— Неправда! – она размазала по лицу слезы, шмыгнула носом. — Ты же сам в это не веришь, Том! Потому что если в такое верить, то вообще – зачем жить?
— А что еще остается? – я поднялся с лавочки и пошел прочь.
Я, может, тоже хотел бы, чтоб меня любили. Я, может, тоже хотел бы найти место, где меня ждут. Может быть, я хочу для себя другого Пути. Но что делать, если мне доступен только этот? Не потому что я – нелюдь, а потому что — все-таки человек. Даже если признавать этого не хочу. Или я ошибаюсь? Ошибаюсь во всем?
Лили догнала меня и пошла рядом, сердито шмыгая носом.

Небо сидел возле свой машины, держал в руках надорванный конверт и улыбался в никуда.
— Поехали, — мрачно сказал я, не глядя на Лили. Она тоже на меня не смотрела, ковыряла носком туфли дорожную пыль.
— Детский сад, — вздохнул он, заводя мотор.
Чтоб не пререкаться, я сразу устроился на заднем сидении. Но Лили тоже не стала садиться вперед – втиснулась рядом со мной, отгородившись рюкзаком. Каждый из нас смотрел в свое окно.
Машина тронулась с места. Шуршали шины, серой лентой тянулось полотно дороги – в никуда. В единственное место, где еще можно что-то найти. Даже если не знаешь, что искать. Даже если этого совсем не существует.
А в голове звучала и звучала песня:

This is the end, Beautiful friend
This is the end, My only friend, the end
It hurts to set you free
But you'll never follow me
The end of laughter and soft lies
The end of nights we tried to die
This is the end…

В рассказе использовались тексты песен группы Doors, благодаря которым он и был написан.