Последний этаж
весьма безыдейная история

Мой ум сдох
Холодной зимой,
Когда вокруг
Танцевала метель.
И в мраморе льда
Нашел я ответ:
Мой ум сдох
Его больше нет.
Аквариум «Мой ум сдох»

— Пусенька, — сказала Алевтина. — Все это ты посмотришь. Все это я тебе покажу. Все это ты прочитаешь своими близоруконькими глазками. Но ты пойми: позавчера не было директивы, вчера не было директивы — если не считать пустякового приказика о поимке машинки, да и то устного… Как ты думаешь, сколько времени может стоять Управление без директив? С утра уже сегодня неразбериха: какие-то люди ходят везде и меняют перегоревшие лампочки, ты представляешь? Нет, пусик, ты как хочешь, а Директиву подписать надо. Я ведь добра тебе желаю. Ты ее быстренько подпиши, проведи совещание с завгруппами, скажи им что-нибудь бодрое, а потом я тебе принесу все, что ты захочешь. Будешь читать, изучать, вникать… хотя лучше, конечно, не вникай.
А. и Б. Стругацкие «Улитка на склоне»

Артем был обычный человек, жил себе и жил, ходил каждый день в Департамент, работал. Работал хорошо, хотя и не очень. Спустя рукава иногда работал.
Но вообще начальство его хвалило, премировало время от времени. А идеальных сотрудников не бывает.

И все-то в этой жизни Артему нравилось. Не столько хотя нравилось, сколько устраивало. А чего жаловаться? Деньги какие-никакие есть, жилье свое, телевизор цветной и разные другие радости.
Так что он и сам думал, и другим говорил, что славно вот у нас живется.

И тут приходит Артему малява:
«Здравствуйте, Серых А.А.!
Сообщаем Вам, что такого-то числа такого-то месяца такого-то года Вам необходимо прибыть по адресу такому-то. Есть мнение, что необходимо изъять у Вас все имущество.
До встречи».
Ниже дата, серьезная подпись и серьезная печать. Серьезнее некуда.

**
Артема захватило отчаянье.
Однако деваться было некуда. Малява ж пришла – ничего не попишешь.
В нужный день он вышел на улицу и сел в маршрутку, шедшую по нужному адресу.

Не смотря на декабрь месяц, на улице стояла жара в тридцать два градуса. Никто не знал объяснения этому загадочному явлению. Поэтому все на всякий случай всё равно ходили в пальто и валенках. Или какой другой теплой одежде.
В маршрутке было еще жарче.

Артем уселся на место сзади и снял шапку, а затем ею же стер пот со лба. Спустя секунду рядом приземлился толстяк, вдавив Артема в стену.
— Ох, — только и смог сказать он.
Визгливым женским голосом в салон говорило радио:
— Сегодня наконец-то принят закон, запрещающий ходить на выборы. По этому поводу высказался, — далее заскрежетали помехи, а продолжил уже мужской голос:
— …вот мы и подумали, нечего им по выборам ходить. Все равно никто не хочет, а воля народа для нас закон. А уж мы все подтасуем сообразно желанию электората.
«Ну и муть», — с этой мыслью Артем отвлекся от радио, стал вслушиваться с обрывки разговоров из салона.

Говорила со своей подругой дама неопределенных лет (но, кажется, молодая). Одета она была в футболку «наруто», рваные джинсы и кеды с вышитым юнион джеком. И, не исключено, еще во что-то.
Подруги Артем не разглядел вовсе.
— …так что мужчины — сущие дети. Ум имеют, а разума никакого, — голос был приятный. – Только на нас им и рассчитывать. И, главное, проблем у них и от них столько… А чем больше ума, тем разума меньше…

— …думаю, они там все геи. Все, — со знанием дела объясняла серьезного вида девочка лет десяти своему ровеснику. – Геем быть круто, но сложно. Все хотят побить. Ты бы хотел быть геем?

— Вах, какой дэвушка! Вах! – то и дело повторял водитель, обращаясь к блондинке, сидящей рядом с ним спереди. Девушка преглупо хихикала.

***
— Вы просылы здэс остановыт, — обратился к Артему водитель и улыбнулся во все свои тридцать два золотых зуба.
Артем вытиснулся из толстяка, пробурчал что-то вроде «спсб» и направился к выходу. Все взгляды были устремлены на него.
Они знали.
Внутри Артема заклокотала какая-то белесая сосущая пустота.
И он, конечно, ударился лбом, выходя из машины. Так всегда бывает, если задумаешься.

***
В Учреждении, куда вошел Артем, стоял стрекот компьютерных клавиш и неровный гомон очереди, заполнявший, подобно газу, весь предоставленный ему коридор. Люди сидели на деревянных откидных стульях, прикрепленных к серым стенам. В конце коридора виднелась единственная дверь.
Хотя нет, не единственная. Между стульев спрятались серые же металлические двери лифта с закрепленной табличкой «не работает».

Напротив Артема, чему он немало поразился, сидел шао-линьский монах и слушал плеер, покручивая в правой руке свою косичку.
«Бурубум-хи-хи! Бурубум-хи-хи! Бурубум-хи-хи! Хи! Хи-хи!» — доносилось из не вполне герметичных наушников.

— Вы не подскажете, где здесь туалет? – ни к кому конкретно не обращаясь, спросил Артем.
По толпе прошел рокот.
— Туалет ему! – ураганом налетела на Артема старушка в черном берете. – Потерпеть чуть-чуть не можешь? Совсем молодые обнаглели!
Для острастки пожилая женщина несколько раз больно ударила несчастного черствым французским батоном.
— Я тут с четырех утра, между прочим! Сиди и помалкивай. Или иди ищи свой туалет, но очередь по новой занимать будешь, понял?! – за этими словами последовало еще несколько ударов.
Артем скукожился, бубня неясные извинения.
— Так-то вот! – торжествующе сказала женщина и гордым шагом вернулась на свое место.

— Лифт, — услышал Артем тихий голос. Это теплым тихим голосом говорил монах.
Он легким движением снял табличку «не работает», после чего двери плавно отъехали в стороны, приглашая Артема войти.
— На втором этаже, — добавил монах.

***
Кабина ехала неправдоподобно долго. Вместо традиционной легкой музыки почему-то играл Cannibal corpse.
Если бы Артем мог разобрать текст, услышал бы он следующее:

Extreme pain is what they need to feel for the rest of their lives
Misery and Despair leaves thier souls when infinity ends

Let them taste the wrath as the agony consumes them
Swallowed by the darkest light a blackened state of dismay
Survival is the only thing left for them
This grievous revelation is a new beginning
Led to the solution against their will

От рева гитар и рыка вокала в горле сформировался комок, ноги бессильно подгибались. Кроме того, ужасно хотелось в туалет.
На сороковой минуте Артем не выдержал и нассал в угол.
Сам бы Артем вряд ли сказал «нассал» — он бы выразился куда культурнее, но на деле даже ему было ясно, что слово «нассал» подходит здесь лучше любого другого.

Как только Артем удовлетворенно застегнул ширинку, лифт остановился. Снаружи был уходивший влево и вправо коридор, уставленный погруженными в кучки окурков пепельницами. У почти каждой из них стояло по два-три человека, о чем-то оживленно беседующих.
Слышались только отдельные реплики:

— …отличная, словом, машина этот форд-фокус…

— …а жена и не должна знать. Я люблю ее, а чувства – ее и мои – куда важнее какой-то там правды, — очень нежно говорил кто-то. – Жена у меня хорошая. Например, недавно…

— …а он мне: «каждый живет, как хочет». Это ж надо такую чушь ответить. Я ему: «Ну, а как еще? Работаешь, делаешь карьеру, женишься. Или лучше в подворотне пьяным сдохнуть?»

— …а рега есть?

Артем повернулся обратно к лифту – никакого резона оставаться не было.
На месте кабины располагалась обшарпанная кое-где заляпанная белой краской деревянная дверь. Фиолетовым маркером в ее центре некто вывел кривобокую букву «М».

В открывшемся помещении Артема встретил уже знакомый стрекот клавиш, но доходил он до такой громкости, что у молодого человека заложило уши. Он пошевелил в ухе пальцем и несколько раз нелепо открыл рот.
Вроде, полегчало.

Комната была уставлена компьютерными столами, разделенными перегородками. Перед каждым столом помещалось по менеджеру в белой рубашке при галстуке.
Один из них встал со своего места и подошел к Артему.

— Здравствуйте, — сказал менеджер, сияя улыбкой. – Чем могу быть полезен?
— Это туалет? – озадаченно произнес Артем. Он хотел было обратиться к своему собеседнику, но на бейдже было почему-то написано «Имя Фамилия». «Должно быть, ошибка, — решил Артем. – Сделаю вид, что не обратил внимания».
— Нет, — ответили ему. – Не совсем. Раньше тут был туалет, но из-за недостатка пространства его переоборудовали под офисное помещение.
— Вот как. А где лифт?
Менеджер замялся:
— Дело в том, что это и есть лифт. Просто сначала его из-за недостатка пространства переоборудовали под туалет. А туалет, как я уже говорил, потом переделали по тем же причинам в офисное помещение.
— Вот как… — шаря глазами по стенам, Артем заметил, что одно из окон открыто, а возле него в инвалидном кресле сидит полуистлевший труп пожилой женщины. Как и у всех здесь у нее был бейдж. На нем значилось «начальник отдела».
— А как мне в таком случае выбраться отсюда? – продолжил Артем.
— Ответ на подобный вопрос лежит вне моей компетенции, — продолжая сиять улыбкой, ответил менеджер.
— Есть здесь лестница?
— Ответ на подобный вопрос лежит вне моей компетенции.
— Ну, Вы же сами как-то возвращаетесь домой?
— Ответ на подобный вопрос лежит вне моей компетенции, — упорствовал менеджер.
— Ну, не живете же Вы здесь! – закричал Артем. Щека менеджера дернулась.
— Ответ на подобный вопрос ле… — он не закончил. Глаза менеджера выпали из глазниц и теннисными мячиками упрыгали в угол. Голова его пошла трещинами как яйцо, по которому только что ударили ложечкой. Из щелей потекло густое и зеленое.

Комната зашумела. Менеджеры неистовствовали. Неожиданно кто-то кинул в Артема монитором.
Прикрывая голову, молодой человек побежал к распахнутому окну. Высунувшись, Артем увидел спасительную пожарную лестницу.
Ее ступеньки начинались от второго этажа и шли до такой же раскрытой рамы на третьем.

Здание же уходило на много метров вниз сплошным, лишенным окон монолитом.

***
Стоило Артему спрыгнуть с подоконника, как створки позади него закрылись.
Хотя на улице стоял день, помещение было абсолютно темным. Из центра комнаты, с деревянной тумбы смотрел телевизор. Сияние его кинескопа выхватывало из черного пространства очертания троих людей, сидящих на кособоких табуретах.
Виднелись и стены. Комнатка была крохотной («Метр на метр», — подумал молодой человек), а формой походила на куб.
Артем зашел за табуреты и бросил взгляд на экран. Показывали с увлечением игравших в хоккей медведей, одетых в балетные пачки.
— Дядя Ваня, — вдруг представился один из обитателей этажа. Это был мужчина лет сорока с щетинистым подбородком, одетый в ватник.
— Петрович, — обратился другой: вялый бородач в тельняшке.
Как зовут третьего – полноватого молодого человека в свитере в катышках – Артем не узнал.
— Что же ты делаешь, зараза?! – прозвучало в телевизор вместо приветствия.
Петрович и Дядя Ваня расстроено хлопнули себя по коленям.
— Дерьмо, — выругался второй.
— Присаживайся, — сказал Артему первый.
Немыслимым образом в ряду появился четвертый табурет. Молодой человек сел на него и стал следить за матчем.
Шли часы. За пятым периодом начался шестой, а за ним – седьмой.
Комната провалилась в гулкое безвременье, воздух загустел и жидкостью затекал в легкие.
Артем так и остался бы на этом этаже навечно, если бы в одном из рекламных роликов во время перерыва не появился шао-линьский монах. Он рекламировал какой-то спорткар. Свободно откинувшись на переднем сидении, свободно выставив локоть в окно, он свободно правил четырехколесным экипажем, который казался воплощением идеального божественного автомобиля. О котором, если бы в его эпоху существовали машины, писал бы Платон.
«Цени свою свободу», — сказал герой ролика в камеру.
В следующую секунду Артем понял, что спорткар – всего лишь неказистая заводная игрушка, из которой торчит огромный крутящийся ключик. Молодой человек смутно услышал музыку, составленную будто из клацанья механизмов и звона колокольчиков. Через нее пробивалось пение:
Император пересекает плато
На заводной машине
Из шестерней и духовного огня
В поисках китайских часов
И большого пенсне,
Которые скрыла трава.

Артем резко выхватил из-под себя табуретку и метнул ее в телевизор. Тот разродился искрами и угас.
В раскрывшейся перед ним темноте молодой человек мог почувствовать только два тяжелых удара под ребра. Затем его схватили под руки и куда-то потащили. Он услышал звук распахивающихся створок окна.

Удар о землю случился быстро и был не слишком болезненным. Оглядевшись, Артем увидел вокруг себя показавшееся необычайно гостеприимным пространство лифта.

Как только молодой человек нажал единственную кнопку на панели, кабина тронулась, зазвучала группа Slipknot:

Fray the strings
Throw the shapes
Hold your breath
Listen!

I am a world before I am a man
I was a creature before I could stand
I will remember before I forget
BEFORE I FORGET THAT!

***
О следующем этаже автор не берется ничего писать из соображений приличия. Там располагался бордель.
Особенно мое чувство прекрасного ранит то, как Артем оттуда выбрался.
Так что опустим, опустим. Не дело это.

***
Молодой человек оказался в длинном коридоре, в конце которого располагалась широкая деревянная дверь с золотыми ручками. На полу лежала красная ковровая дорожка, а розоватые стены покрывали фотографии, изображавшие стоящих на сцене людей в греческих масках.
Кругом сновали люди, шепотом о чем-то разговаривая.

— …уже не тот, — слышалось от низенькой плотненькой старушки в вуали. – Раньше-то как он играл! Вот это да! Да еще молодой был, красивый!

— …не заядлый театрал, но на него всегда хожу, — это говорил молодой человек в костюме. – Все же совсем не посещать театра нельзя, особенно такие интересные постановки. Важно оставаться культурным человеком, — он обращался к стоящей рядом блондинистой девушке с пустым взглядом.

— …словом, традиционные спектакли очень скучны. Чего я не видел в том «Вишневом саду»? Другое дело – этот театр…

— …только здесь человек приобретает тот подлинный культурный облик, который присущ, в понимании Платона, только…

Раздался звонок. Своим звуком он вызвал у Артема каскад воспоминаний о школе.
Их усиливал еще и тот факт, что все люди в коридоре, увлекая за собой молодого человека, толкая друг друга, устремились в зал.

Внутри теплые и добрые руки подхватили нашего героя и усадили на неудобное, жесткое откидное деревянное кресло.

Поднялся занавес.

***
Пьеса о пьесе (пьеса).
Действующие лица.
Антон Павлович Чехов – драматург, режиссер, одет во фрак.
Верка – сердитая дама, приехала из Украины.
Инвестор – гнусный тип.
Иосиф Сталин – старый грузин, отец народов, одет во френч.
Федор Михайлович Достоевский – друг Чехова, писатель, одет во фрак, резонер.
Борис Гребенщиков – играет на рояле для спектакля (по причине отсутствия денег), музыкант, гуру русского рока, одет в тельняшку и дешевые джинсы.
Вася Пупкин – варит кофе, имеет много знакомств, одет неформально, «в каждой бочке затычка».
Актеры, доктора, зрители.

Действие I
Действие происходит на сцене зрительного зала, поэтому никаких декораций нет.

Явление I
Верка.
Верка (сердито): Идите все в жопу! (уходит)

Явление II
Пустая сцена. Из зала слышатся крики «это чертов авангардный спектакль!» и «даешь экшн!»

Явление III
Чехов.
Чехов: (кричит) Вера! Ну, вернитесь!
Верка: (из-за кулис, сердито) Идите все в жопу! Хотя бы запомните, что я мужчина!
Чехов: (злобно) А мне плевать! (спохватившись) То есть… эээ…
Верка: (из-за кулис, сердито) Идите в жопу!
Слышатся Веркины шаги.
Чехов: Вот ведь зараза! Совсем заела!

Явление IV
Чехов и инвестор.
Инвестор: (хитро) Ну, как продвигается?
Чехов: Нормально, господин инвестор.
Инвестор дает Чехову 10 (десять) рублей.
Инвестор: А где Верка?
Чехов: Видите ли, с ней совершенно невозможно работать. Она, пожалуй, не будет участвовать.
Инвестор: (вырывая купюру у Чехова) Нет, об этом и речи быть не может. Народ хочет Верку!
Чехов: Как это? Она же мужик!
Инвестор: Не все такие умные как Вы (пауза). Короче, или Верка, или ничего! (уходит)

Явление V
Чехов.
Чехов: (раздосадовано) Что за жизнь! Я же писатель, творец! (вздыхает) Я должен быть в служеньи муз, рабом театра! Ждать вдохновенье! Эх… А я что? Раб инвестора? Вместо вдохновения гоняюсь за капризными трансвеститами! (уходит со словами «что за жизнь»)

Явление VI
Гребенщиков.
Гребенщиков: (тихо напевает) Девочки, мальчики танцуют. Девочки, мальчики танцуют… (гневно) Что за дрянь прицепилась! Ох уж эти поп-певцы! Услышишь раз гадость – отделаться не можешь. (пауза) Ей-богу, рок-н-ролл мертв! (пауза) Совсем дожился! Играю на рояле для дурацкого провинциального спектакля. (ворчит) А все этот… Дай взаймы, да дай. Где я ему столько денег возьму? Ну, ладно. Теперь, наверное, месяц просить не будет. (пауза) Что бы такое напеть, чтоб эту дрянь сбить? (пауза) Морской ко… Нет, не то… (пауза) Придумал! (поет) Группа крови на рукаве, мой порядковый номер… (напевая, уходит)

Действие II
Сцена и первые ряды зрительного зала.

Явление I
Верка (на сцене) и Чехов (командует с первого ряда).

Чехов: (нетерпеливо) Ну, слава Богу! Начнем!
Верка: (сердито) Вы со мной так не шутите, а то опять сбегу! (хмурится)
Чехов: (примирительно) Ну, хорошо-хорошо! Давайте текст повторим. (вкрадчиво) Повторяйте за мной. Ха-ра-шо!
Верка: (сердито, глядя в текст) Там же ошибка грамматическая.
Чехов: (ворчит) Не все такие умные. Повторяйте.
Верка: Хорошо.
Чехов: Нет. Ха-ра-шо!
Верка: Хорошо.
Чехов: (злится) Ха-ра-шо!
Верка: Правда хорошо? Хорошо сыграла?
Чехов: Ладно, эту строчку потом повторим.
Громко и важно входит инвестор.

Явление II
Те же и инвестор.

Инвестор: (радостно) Верка вернулась! (мысленно считает прибыль) Так… умножить на два… плюс пять процентов… десять на ум пошло… плюс шестьдесят пять… минус семь… три на ум пошло…
Верка: (перебивая) Вернулась, но только за двойной гонорар.
Инвестор: (орет) ПОШЛА ВОН, ДУРА!
Верка: Но… я… как… он… (плачет)
Инвестор: ВАЛИ ОТСЮДА!
Верка: (плача) Я пошутила!
Инвестор: (миролюбиво) Вот и ладушки.
Входит Достоевский.

Явление III
Те же и Достоевский.

Достоевский: Кто это здесь женщин обижает?
Верка: Никто… ничего…
Чехов: Это не женщина, а… (инвестор показывает кулак, и Чехов осекается)
Достоевский: Ты мне, конечно, друг, но обижать женщину… Я не потерплю!
Чехов: Эээ… Хорошо…
Инвестор: Ну, ладно. Я пошел. Репетируйте. (уходит)
Верка: Я пойду текст поучу. (уходит)

Явление IV
Чехов и Достоевский.

Достоевский: (скромно) Я тут романчик пишу, значит. (пауза) Мне бы нужно написать внутренний монолог героя. Он преступленье замышляет. (пауза) Может, поможешь?
Чехов: (не слушая) Ну, вот поставлю я спектакль, а потом?.. На какое дело хочу покуситься и в то же время всяких пустяков боюсь… Гм… да… все в руках человека… Разве я способен на это? Разве это серьезно? Совсем не серьезно. Так, ради фантазии себя тешу; игрушки! Да, пожалуй, что и игрушки!
Достоевский: Гениально! (что-то пишет в блокноте) Спасибо.
Чехов: (растерянно) А? Что? Где? Когда?
Достоевский: Ну, не скромничай.

Входит Вася.

Явление V
Те же и Вася.

Вася: Тут к нам налоговая собиралась…
Чехов визжит и хватается за сердце.

Вася: Не волнуйтесь. Я уже поговорил с кем надо, выпили – проверки не будет.
Чехов: (отдышавшись) Ну, хоть кофейку принеси.
Вася: Хорошо. (уходит и возвращается с двумя чашками – Достоевский и Чехов пьют) Что-нибудь еще?
Чехов: Крыс надо бы в подвале потравить.
Вася: Бегу-бегу! (уходит)

Явление VI
Достоевский и Чехов.

Чехов: (отрываясь от кофе) Если бы я ставил о нас пьесу, никогда не ввел бы в нее Васю.
Достоевский: (удивленно) Это почему?
Чехов: Маленький человек. Бестолковый персонаж.
Герои долго пьют кофе – из зала доносятся крики «достали уже!» и «даешь экшн!»
Чехов: Гляди, актер!
Входит актер.

Явление VII
Те же и актер.

Актер: (заискивающе, Чехову) Антон Павлович, мне не вполне ясен характер моего героя.
Чехов: (ворчливо) Да, и что?
Актер: Я боюсь испортить спектакль.
Чехов: Ну, давайте ваш текст. (берет, читает) Та-ак… (пауза) Ваш персонаж исполнен внутренней гордости. Хотя его профессия не самая почетная, он гордится ею и старается выполнять ее хорошо. Он спокоен, дисциплинирован, тверд. (пауза) Пожалуйста, ваша реплики. (возвращает текст)
Актер: (торжественно) Кушать подано!
Чехов: Блестяще!
Актер: Спасибо Вам огромное. (уходит)
Чехов: (Достоевскому) Актеришка… (пауза) Генеральную-то посмотришь?
Достоевский: Отчего бы и нет?

Явление VIII
Генеральная репетиция. В углу сцены мнутся актеры, Верка стоит в центре и готовится петь. Гребенщиков сидит за роялем. Чехов бегает по сцене, командуя. Царит атмосфера всеобщего хаоса, инвестор и Достоевский смотрят из зала.

Чехов: (торжественно) Сегодня мы наконец-то будем репетировать с музыкой. Господин Гребенщиков! (показывает на Гребенщикова)
Гребенщиков: (тихо напевает) Девочки, мальчики танцу… (удивленно) А? Вы что-то сказали?
Чехов: Это я так. (уходит со сцены и садится на первый ряд) Вера, начинайте. (пауза) И-и, музыка!
Гребенщиков начинает играть, глаза его с каждой нотой округляются. Верка пропевает несколько строк – Гребенщиков резко вскакивает и убегает за кулисы.

Верка: (сердито) Что за хрень?
Гребенщиков возвращается, держа в руке кувалду, начинает долбать рояль.

Верка: (кричит) На помощь!
Все с переменным успехом оттаскивают Гребенщикова от инструмента.
Входят доктора и, после короткой борьбы, натягивают на музыканта смирительную рубашку, уводят его.

Чехов: (с облегчением) Ну, слава Богу!
Гребенщиков: (из-за кулис) Рок-н-ролл мертв, а я еще нет!
Слышатся звуки борьбы. Гребенщиков выбегает на сцену, за ним доктора. Они валят Гребенщикова на землю и начинают бить ногами – тот теряет сознание, его уносят за кулисы головой вперед.

Чехов: (облегченно) Ну, теперь уж все! (пауза) Где же нам музыканта найти?
Входит Сталин.

Как только на сцене, попыхивая трубкой, появился отец народов, Артем услышал странный звук. Сосредоточившись, молодой человек понял, что точно также лопаются на поверхности нагретой кастрюли пузырьки кипящей воды. Источник звука находился не где-нибудь, а между дотошно искавшими его ушами.
Артему стало не по себе.
Его пробрал озноб.
Сердце заколотилось.
— Врача! – завопил он.

Из-за кулис выходит доктор, спускается в зал.
Доктор: Чего вы кричите? Что случилось?

— Помогите мне! – затараторил Артем. – У меня мозг вскипел!

Доктор: (раздраженно) Ну, и что же? Не Вы первый, не Вы последний. У нас каждую неделю такое на спектаклях. И никто, замечу вам, не орет! (тряся указательным пальцем) Вот чего Вы людей от работы отвлекаете? Мне, между прочим, еще после спектакля по вызовам ходить. А Вы меня задерживаете.

— А что мне делать? Мне же нужна помощь!

Доктор: (вздыхая) Да какая помощь? Выйдите тихонько из зала, зайдите в уборную, умойтесь. И все будет хорошо.

***
Спасительная холодная вода вернула Артема к жизни.
Бульканье исчезло.
Облегчение расползлось по телу. Мышцы обмякли.

Неожиданно прямо над водопроводным краном Артем увидел длинную прямоугольную кнопку. «Последний» — вот что на ней значилось.
«А ведь мне действительно туда нужно! – пронеслось в голове молодого человека. – Тогда я узнаю, кто прислал мне маляву. Узнаю, кто стоит за этим безумным балаганом! И остановлю, исправлю, улучшу».
В радостном порыве он надавил на кнопку.

***
«Отлично», — подумал Артем, аккуратно выводя свою серьезную подпись на очередной маляве. «Важно, — думал он, — чтобы ничего не делалось просто так. Нужно, чтобы кто-то подписывал малявы, кто-то сидел в очереди, а кто-то, скажем, вовсе ничего не делал. Таков распорядок жизни. Мне пришлось через многое пройти, чтобы понять это».
Рабочий день выдался напряженным. Нужно было размяться.
Мужчина прошел несколько раз из угла в угол, а потом почему-то решил сделать то, что никогда раньше не приходило ему в голову.
Он посмотрел в глазок входной двери кабинета. Взгляду его предстала очередь. Разумеется, никто из этих людей никогда не должен был попасть внутрь. Задача сидящих в очереди – сидеть в очереди, а не рассекать по кабинетам.
Это каждому ясно.

В самом конце коридора Артем увидел самого себя, избиваемого французским батоном. «Молод я был и глуп», — пришла мысль.
Как только старушка утихомирилась, двойник встал, подошел к лифту, снял с него табличку, а затем ровным шагом вошел в распахнувшиеся двери.
Что-то было не так.

И это самое «не так» заставило мужчину сделать еще одну вещь, которой он никогда раньше не делал. Он подошел к столу и открыл левый верхний ящик.

В нем лежал пистолет.
В вышине кто-то включил прожектор.

***
«Это все они… Это все они… Это все они…» — стучало в висках.
Капли пота падали на стол, разбиваясь мокрыми солеными лепешками.
Рука время от времени неуверенно тянулась к пистолету.

Пистолет улыбался.
То ли дулом, что самое естественное, то ли барабаном, то ли курком, то ли спусковым крючком – кто ж разберет.
Ощущение насмешки, исходящей от оружия, не покидало Артема.

Артем сидел за столом в центре яркого светового круга, источник которого был где-то в бесконечности. Вне его была тьма. Непроглядная, глухая и одинокая.

Если вглядеться в нее, то становилось ясно, что куда ни посмотри, везде можно разглядеть зеркало, где отражались и Артем, и стол, и стул, и ухмыляющийся пистолет.